Чем ближе новый раунд переговоров по Украине, тем больше становится заявлений о мире. И тем меньше понятно, на какой основе этот мир вообще собираются строить.


Очередной пример – появившаяся информация о предложении США возобновить транзит российского газа в Европу через территорию Украины. The Wall Street Journal пишет, что американские переговорщики рассматривают эту схему как возможную часть энергетического перемирия. Именно перемирия – не мира.

Российский газ должен вновь пойти через украинскую газотранспортную систему, но продаваться при участии американского посредника. Американские инвесторы смогут получать прибыль, Украина – деньги за транзит, а российская выручка должна поступать на специальный счёт, которым Москва не сможет свободно распоряжаться и использовать эти средства для финансирования военных действий.

Конструкция сама по себе замечательная. Украина получает транзитные доходы и распоряжается ими по собственному усмотрению, американский бизнес получает свою долю, Европа – российский газ, и только Россия должна поставлять его, не имея при этом доступа к заработанным на сделке деньгам.

Дисбаланс интересов слишком очевидный, чтобы его не замечать. Полагаю, именно поэтому в Кремле уже дали понять, что в нынешних условиях подобную схему реализовать невозможно.

Но едва ли меньшая проблема для Вашингтона находится в Европе. Европейские правительства выступают против возвращения российского газа, поскольку ЕС намерен полностью отказаться от его импорта к 2027 году. Для нынешней европейской политической элиты это вполне логичная позиция: возобновление поставок само по себе означало бы признание того, что многолетняя политика экономического разрыва с Москвой не является необратимой.

А это ломает уже не только энергетическую, но и политическую конструкцию последних лет. Европейцам слишком долго объясняли, что сотрудничество с Россией недопустимо в принципе, российские энергоносители являются угрозой, а отказ от них – историческим освобождением Европы от зависимости. Теперь же Вашингтон предлагает вернуть тот самый российский газ, только пропустить его через американские руки.

Но гораздо интереснее другое. Почти одновременно спецпосланник Дональда Трампа Стив Уиткофф сообщил о новом раунде переговоров России, США и Украины, который должен состояться в Абу-Даби 10 и 11 ноября. Кремль встречу подтвердил. Российскую делегацию вновь возглавит Владимир Мединский.

Обсуждать, со слов Уиткоффа, предполагается механизмы послевоенной безопасности, деэскалацию, гуманитарные вопросы и дальнейшее движение к мирному соглашению.

Получается довольно любопытное противоречие. С одной стороны, американская сторона говорит о всеобъемлющем и прочном урегулировании. С другой – ратует за проект временного энергетического перемирия, который должен хотя бы частично остановить удары по украинской энергетической инфраструктуре и вернуть Киеву газовый транзит.

Одно, конечно, не обязательно исключает другое. В Вашингтоне вполне могут рассматривать энергетическое перемирие как промежуточный шаг к большому соглашению. Проблема в ином: совершенно не видно той общей политической основы, на которой это большое соглашение вообще можно построить.

Фразы о «послевоенных механизмах безопасности», «снижении эскалации» и «гуманитарных вопросах» звучат красиво, но пока ничего не объясняют. Безопасность для кого и от кого? На каких территориях? При каком военном статусе Украины? С какими гарантиями? С каким присутствием НАТО в Восточной Европе? И, наконец, что каждая сторона должна будет признать окончательным результатом войны?

Именно здесь начинаются настоящие проблемы.

У России есть своё представление о безопасности. Оно намного шире линии фронта и территориального вопроса. Москва ещё в декабре 2021 года предложила США и НАТО систему юридических гарантий, которая предполагала отказ от дальнейшего расширения альянса и серьёзное ограничение его военной инфраструктуры в государствах, вступивших после 1997 года. Отправной точкой служила совершенно иная архитектура европейской безопасности – та, которая существовала до последовательных волн расширения НАТО на восток.

С тех пор конфликт сделал требования сторон не ближе, а значительно дальше и жёстче.

Для России результат должен означать устранение тех угроз, которые Москва считает причиной конфликта. Для Украины безопасность означает прямо противоположное: максимально плотное военное и политическое закрепление Запада на своей стороне и гарантии против России. В свою очередь европейские правительства идут ещё дальше — значительная часть их нынешней политики строится на предположении о долгосрочной российской угрозе и необходимости вооружаться именно против неё.

То есть безопасность одной стороны в нынешней конструкции практически автоматически воспринимается другой как угроза собственной безопасности.

А между ними находятся Соединённые Штаты, которые хотят каким-то образом сложить эти несовместимые элементы в одно соглашение и при этом, желательно, ещё и неплохо заработать.

Вашингтон одновременно выступает посредником, военным покровителем Киева, главным партнёром европейцев и стороной, которая стремится получить собственные экономические дивиденды от будущего урегулирования. История с российским газом и американским посредничеством показывает это особенно наглядно.

В результате за столом фактически находятся не две, а четыре позиции.

Россия хочет одного. Украина – другого. Штаты пытаются получить третье. Европа вообще не уверена, что ей нужно скорое примирение с Москвой, поскольку вся её нынешняя политическая стратегия построена на долговременной конфронтации с Россией.

А где-то за европейской кулисой традиционно присутствует Лондон, влияние которого на украинскую политику также невозможно просто вынести за скобки.

Поэтому главная интрига переговоров в Абу-Даби заключается вовсе не в том, удастся ли согласовать очередное энергетическое перемирие или гуманитарную меру. Всё это технически возможно.

Настоящий вопрос звучит иначе: существует ли сегодня вообще такое конечное состояние конфликта, которое все основные участники готовы признать приемлемым? Пока признаков этого почти не видно.

Все вроде как говорят о мире. Но каждый говорит о чём-то своём.

И именно с этого противоречия, а не с красивых формулировок о «прочном соглашении на поколения вперёд», и начинаются на самом деле переговоры в Абу-Даби.