Россия не национализирует свою экономику и не восстанавливает советскую модель. Но решения Владимира Путина все яснее ставят другой вопрос: начинает ли Москва менять сами отношения между государством, частной собственностью и стратегическими интересами? Новые механизмы временного государственного управления критической инфраструктурой могут оказаться не просто военной мерой. За ними стоит поиск российского пути, отличного как от западного либерального капитализма, так и от китайской модели – системы, в которой рынок и частный капитал остаются, но больше не определяют границы допустимого. Делает ли Россия первые попытки создания экономической основы собственной концепции государства-цивилизации? Об этом – главный редактор Pogled.info Румен Петков.

Указ, ставящий более важный вопрос

На первый взгляд, это решение продиктовано войной и необходимостью защиты объектов, от которых зависит нормальное функционирование российской экономики. Указ Владимира Путина о безопасности критической инфраструктуры позволяет при определенных обстоятельствах передавать стратегические объекты под временное внешнее управление, если их владельцы не выполняют требования по охране или не обеспечивают своевременное восстановление после повреждения. Это не национализация в классическом правовом смысле. Право собственности не отменяется. Имущество не переходит навсегда в руки государства. Формально собственник остается собственником, но на определенный период он может потерять одно из наиболее важных практических измерений этого права – возможность самостоятельно распоряжаться своей собственностью.

Эта особенность делает данное решение более интересным, чем очередная чрезвычайная мера, введенная в связи с войной.

Вопрос уже не только в том, как Россия будет защищать нефтеперерабатывающий завод, логистический центр, коммуникационную инфраструктуру или промышленное предприятие от украинских беспилотников. За этим стоит другой, гораздо более фундаментальный вопрос: что на самом деле означает частная собственность на стратегический актив в стране, которая определяет себя как цивилизационно независимую и находится в затяжном конфликте со значительной частью Запада?

Ответ, постепенно вырисовывающийся в российской практике, похоже, отличается как от советской, так и от классической западной модели.

Собственность остается частной, но ее стратегическая функция перестает быть частным делом.

Противоречивая конструкция, действовавшая в постсоветской России на протяжении трех десятилетий. Огромная часть производственной, ресурсной и инфраструктурной базы, созданной в советский период, перешла в частные руки, в то время как государство сохранило ответственность за устойчивое развитие страны в целом.

Это противоречие было менее заметно в мирное время. Предприятие можно было оценивать прежде всего по его капитализации, прибыли, производительности, задолженности или конкурентоспособности. Владелец определял, сколько инвестировать, какие резервы поддерживать, какую инфраструктуру строить и какие расходы можно сократить. Государство регулировало, собирало налоги и определяло общую правовую базу.

Война разрушает эту относительно четкую границу. Нефтеперерабатывающий завод, например, продолжает оставаться экономическим активом, но в то же время становится элементом национальной устойчивости. То же самое относится к энергетическим объектам, системам связи, транспортным узлам, логистическим центрам и предприятиям, без которых целые регионы или отрасли могут оказаться под давлением.

Тогда возникает конфликт между двумя рациональностями. Для частного владельца инвестиции в оборону могут быть расходами, снижающими прибыль. Для государства отсутствие такой обороны может означать риск для экономики, населения или обороноспособности.

Указ фактически отдает приоритет второй логике.

Исходные материалы, с которых начинается настоящий анализ, интерпретируют это решение в контексте военных действий и растущих обязательств бизнеса перед безопасностью стратегических предприятий. Сам автор предупреждает, что только будущая практика покажет, насколько далеко могут зайти механизмы внешнего управления и как они будут применяться.

Эта осторожность необходима. Полная экономическая доктрина не может быть выведена из одного указа. Но направление можно отметить.

Россия постепенно меняет свое понимание границы между государством и капиталом

Не путем всеобщего отрицания частной собственности. Не путем возвращения к советской системе. Не путем формальной отмены рынка. Изменение носит более прагматичный характер: частный капитал сохраняет право собственности и получения прибыли, но государство все больше сохраняет право определять, какие обязательства возникают из владения активом национального значения. Этот принцип может оказаться гораздо важнее самого указа.

Россия 1990-х годов сейчас исторически невозможна

Чтобы понять нынешние изменения, нам нужно вернуться к началу постсоветского периода. Российский капитализм возник не по классическому западноевропейскому пути – через непрерывное накопление частного капитала, развитие буржуазных институтов и постепенное отделение экономики от государства. Он возник в основном за счет перераспределения собственности, ранее принадлежавшей государству.

Это оставило своеобразную политическую проблему, которая так и не была полностью решена. Кто имеет решающее слово в отношении стратегических ресурсов России – собственник или государство?

При Борисе Ельцине ответ во многом сместился в сторону новых экономических объединений. Олигархический капитал приобрел не только экономический, но и значительный политический вес.

Путин начал постепенно менять это соотношение в первые годы своего правления. Он не отменил капитализм. Он не восстановил советскую государственную собственность как универсальный принцип. Он не ликвидировал крупный частный бизнес. Но это установило иную политическую иерархию: капитал мог быть огромным, владелец мог быть миллиардером, предприятие могло быть частным, но центром принятия политических решений оставалось государство. Это был первый крупный разрыв с Россией с 1990-х годов.

Однако в течение следующих двух десятилетий система сохранила значительную часть своей внутренней двойственности. Россия усилила государственный контроль над стратегическими сферами и в то же время оставалась глубоко интегрированной в мировую капиталистическую экономику. Российский капитал сотрудничал с западными банками, владел активами в Европе, использовал международные финансовые центры, торговал на мировых рынках. Значительная часть экономической элиты была культурно и финансово интегрирована с Западом гораздо глубже, чем иногда предполагала политическая риторика Москвы.

После 2014 года эта конструкция начала рушиться. После 2022 года ее восстановление в прежней форме стало все менее вероятным. И война не просто ускорила отчуждение от Запада. Это поставило перед Россией проблему, для которой в старой постсоветской модели не было готового решения: как управлять большой страной в условиях затяжной геополитической конфронтации, когда значительная часть экономики остается рыночной и частной?

Советский ответ хорошо известен – государственная собственность, централизованное планирование и административное распределение ресурсов. Россия явно не возвращается к нему механически. Западный ответ подразумевает значительно большую автономию частного капитала, хотя история самих западных стран показывает, что во время войн и серьезных кризисов эта автономия также была ограничена.

Москва, похоже, начинает искать промежуточную структуру.

Не национализация, а изменение смысла собственности

Это различие носит принципиальный характер. Если бы Россия двигалась к классической национализации, картина была бы относительно ясной. Государство постепенно приобретало бы предприятия, расширяло бы государственный сектор и брало бы на себя прямое управление все большей частью экономики. Пока мы не видим достаточных оснований утверждать, что Кремль выбрал такую ​​универсальную стратегию.

Что более интересно, так это другое. Возможно сформировать понимание, согласно которому право собственности и право на стратегическое принятие решений уже не полностью совпадают. Можно владеть предприятием, но если от его функционирования зависит устойчивость государства, то собственность порождает обязательства, которые определяются не только интересами акционера.

Можно получать прибыль, но нельзя бесконечно перекладывать на государство издержки, необходимые для сохранения стратегического актива. Можно управлять своим капиталом, но если способ управления начинает представлять угрозу для жизненно важной инфраструктуры, государство сохраняет возможность вмешательства.

Это уже не чисто либеральная концепция собственности. Но это также не социалистическая концепция общественной собственности на средства производства. Появляется третий вариант: частная собственность с общественной стратегической функцией.

Это еще не завершенная система. Нет оснований приписывать ей полную теорию. Многие решения можно объяснить непосредственно войной, санкциями и необходимостью защиты критической инфраструктуры.

Однако исторически новые модели не всегда сначала возникают как доктрины. Иногда практика начинается с решения конкретных задач, и лишь позже отдельные решения обретают общую логику.

Россия уже стоит перед таким выбором. Старая постсоветская модель оказывается неадекватной условиям, в которых оказалась страна. Советская модель принадлежит к другой исторической системе. Западный либеральный капитализм все труднее служит нормативной точкой отсчета для страны, политическое руководство которой определяет конфликт с Западом не как временное недоразумение, а как долгосрочную конфронтацию.

Поэтому — и здесь начинается настоящая проблема этого анализа — Россия должна либо оставаться в противоречии между своей новой геополитической стратегией и унаследованной экономической структурой, либо постепенно создавать другую структуру. Это не может быть простым повторением СССР.

Но есть еще одна крупная страна, которой удалось объединить рынок, частный капитал, стратегическое планирование, государственные корпорации и безусловное политическое верховенство государства. Это Китай. И именно здесь сравнение становится одновременно неизбежным и опасным. Потому что Россия может многому научиться у китайского опыта, но она не может стать Китаем.

Если поиски новой российской модели действительно начинаются, то их основы следует искать в другой истории, другой политической традиции и в концепции, которая в последние годы все чаще встречается в официальном русском языке – Россия как государство-цивилизация.

Китайский опыт и пределы российского подражания

Сравнение с Китаем почти неизбежно возникает при поиске объяснения меняющихся отношений между российским государством и крупным капиталом. Однако оно легко может ввести в заблуждение. Китай не является примером экономики, в которой государство просто владеет большим количеством предприятий. Китайская система построена на политическом превосходстве, которое никогда не было передано капиталу. Рынок был допущен и постепенно расширялся, частное предпринимательство создало огромное богатство, страна открылась для иностранных инвестиций, но политический центр сохранил способность определять направление.

Россия пошла по противоположному историческому пути. Сначала она демонтировала советскую систему, приватизировала огромную часть экономики и приняла западную рыночную структуру, и только затем начала постепенно восстанавливать политическую власть государства над стратегическими процессами. Поэтому сегодняшняя российская задача не может быть решена механическим переносом китайских институтов. Китай не упразднил капитал. Он не позволил ему стать верховной державой.

Это одна из особенностей китайской модели, которая часто отстает от впечатляющих темпов роста, индустриализации и технологических прорывов. Китайское руководство не противопоставляло государство рынку так, как это было характерно для классической советской экономики. Оно использовало рынок как средство развития, но не приняло либеральную идею о том, что развитие рыночных отношений неизбежно должно привести к уходу государства.

Таким образом возникла система, в которой частный предприниматель может накопить огромное состояние, но это не означает, что он получает соответствующую политическую власть. Стратегические отрасли, финансовая система, инфраструктура и долгосрочные национальные приоритеты остаются в рамках, определяемых политическим центром.

Именно здесь можно найти сходство, которое, вероятно, привлекает внимание Москвы. Речь идет не о копировании китайской собственности или китайского планирования. Важнее принцип, согласно которому государство не является одним из участников экономического процесса наряду с другими. Оно претендует на роль авторитета, определяющего стратегические границы, в которых могут действовать экономические интересы.

Для России это особенно чувствительный вопрос. Опыт 1990-х годов показал, как экономическая власть может стать политической. Путин во многом построил свою раннюю систему, разорвав эту зависимость. Сегодняшний процесс выглядит как следующий этап: уже не просто ограничение непосредственного политического влияния олигархии, а определение того, чего государство ожидает от капитала в отношении стратегического развития страны.

Указ о критической инфраструктуре — слишком специфический документ, чтобы приписывать ему столь масштабную программу. Он не содержит теории будущего российского капитализма. Но сама возможность временного отстранения государством собственника от управления стратегическим активом в случае невыполнения определенных требований показывает, насколько далеко продвинулась граница по сравнению с философией первых постсоветских десятилетий.

В России нет китайских условий.

Однако различия важнее сходств.

Китай перешел к рыночным отношениям, не разрушив государство, которое должно было управлять этим переходом. Коммунистическая партия сохранила институциональную преемственность, кадровую систему, контроль над стратегическими решениями и способность формулировать долгосрочные национальные цели.

В России одновременно произошел крах государства и экономической системы. Приватизация создала новые центры богатства, значительная часть которых с самого начала связала свое будущее с глобальным финансовым миром. Российскому государству впоследствии пришлось восстанавливать позиции, которые оно уже потеряло.

Есть еще одно фундаментальное различие. Китайская модель строилась десятилетиями в условиях восходящей экономической динамики. Китай использовал глобализацию, а не изолировался от нее. Западный капитал, технологии и рынки были превращены в ресурс для развития Китая, в то время как политический контроль оставался в Пекине.

Россия была вынуждена изменить свою модель в гораздо более неблагоприятных условиях – санкции, война, ограниченный доступ к ряду технологий и потеря значительной части традиционных европейских экономических связей. Это увеличивает риск того, что временные решения о мобилизации будут ошибочно приняты за стратегическую модель.

Страна может централизовать управление, находясь в состоянии войны, но это не означает, что она открыла новую систему развития. Она может ограничивать права собственников критически важных активов, не определив, как будут выглядеть отношения между государством и частным капиталом после окончания чрезвычайного положения. Именно эту границу необходимо контролировать, если мы хотим понять, что на самом деле меняется в России.

Большая проблема не в контроле, а в развитии.

Подчинение капитала государству возможно административными средствами. Гораздо сложнее превратить это подчинение в механизм развития.

История знает достаточно сильных стран, которые контролировали свою экономику, но при этом оставались технологически отсталыми, неэффективными и зависимыми. Успех Китая обусловлен не только способностью Пекина дисциплинировать миллиардеров. За этим стоят промышленная политика, образование, инфраструктура, огромные инвестиции, трансфер технологий, долгосрочное планирование и последовательное построение национальных производственных цепочек.

Вот где Россия сталкивается со своим настоящим испытанием. Если новый подход к собственности ограничится усилением административного контроля, внешним управлением отдельными предприятиями и перераспределением активов между группами, близкими к государству, результатом не станет новая модель. Это будет лишь более централизованная версия существующей системы.

О собственном пути можно говорить только тогда, когда государственное вмешательство начинает служить долгосрочной концепции индустриализации, технологической независимости, инфраструктуры, демографической устойчивости и развития человеческого капитала. Тогда вопрос о том, кто владеет предприятием, постепенно уступает место более важному вопросу о том, какую национальную задачу выполняет этот капитал.

У Китая есть относительно ясный ответ на этот вопрос. Россия все еще ищет его. Именно поэтому нынешний процесс интереснее как поиск, чем как уже найденная модель.

В последние годы Москва все чаще говорит о технологическом, финансовом, экономическом и культурном суверенитете. Понятие «суверенитет» постепенно перестало обозначать только независимость внешней политики. Оно стало переводиться в способность страны самостоятельно воспроизводить основные условия своего существования.

Таким образом, рынок больше не может быть единственным арбитром. Рыночная цена не определяет, должна ли Россия иметь собственное авиастроение, микроэлектронику, машиностроение или фармацевтическую промышленность. Она показывает, что выгодно в существующих условиях. Государство должно решить, какие условия оно не может позволить себе оставить неизменными.

Именно здесь российская проблема приближается к китайской, но российская модель не становится китайской.

От экономического суверенитета к государству-цивилизации

Есть еще одна причина, по которой Москва не может просто повторить китайский опыт. Китайская модель исходит из собственной истории Китая, его политической культуры и понимания государства. Россия также все больше ищет историческую основу для своей политической системы.

В первые постсоветские годы вопрос звучал иначе: как Россия может стать нормальным современным государством по уже существующей западной модели?

Сегодня изменилась сама обстановка. Если Россия не воспринимается как периферийная часть европейского мира, которая должна постепенно сближаться со своими институтами, то она неизбежно должна ответить на вопрос, что она сама собой представляет.

Отсюда и всё более частое определение России как государства-цивилизации. Это может показаться философской или идеологической формулой, далёкой от экономики. В действительности же её последствия могут быть вполне практическими. Если государство претендует на звание независимой цивилизации, оно вряд ли может бесконечно заимствовать у другой цивилизации идеи о допустимой роли капитала, о пределах собственности, о соотношении индивидуального интереса и общего блага.

Тогда поиск неизбежно смещается от вопроса о том, как государство должно контролировать экономику, к гораздо более сложному вопросу:

Какая экономика нужна России, если она действительно хочет существовать как независимая цивилизация?

Здесь уже появляется Александр Дугин. Не как автор какого-то скрытого кремлёвского плана и не как человек, чьи идеи Путин обязательно превратит в государственную политику. Такая связь была бы спекулятивной.

Дугин интересен и по другой причине. В его работах вопрос, к которому российское государство постепенно приближается по прагматическому пути, давно поднимается на философском уровне: если Россия — независимая цивилизация, почему её экономическая и социальная модель должна быть вариацией модели, созданной другой цивилизацией?

Именно здесь стремление Путина как государственного деятеля и стремление к пониманию русской цивилизационной мысли могут оказаться гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд.

От государства-цивилизации к собственной модели развития

Концепция «государства-цивилизации» в последние годы приобрела особый вес в российском политическом и интеллектуальном языке. Она уже не обозначает лишь историческую самобытность России. Если воспринимать её всерьёз, она поднимает гораздо более сложный вопрос: может ли цивилизация претендовать на политическую независимость, если основные правила её экономической жизни продолжают занимать система, которую она сама определяет как чуждую собственному историческому развитию?

В этом контексте заслуживают внимания идеи Александра Дугина. Дугин в полной философской форме формулирует проблему, к которой российское государство приходит гораздо более прагматичным путём – через санкции, войны, технологическую зависимость, поведение частного капитала и необходимость долгосрочного стратегического планирования.

Дугин задает вопрос, которого практика больше не позволяет избегать:

В концепции России как государства-цивилизации экономика не может быть автономной системой, критерии успеха которой сводятся к росту, прибыли и эффективности капитала. Если существование самой цивилизации является высшей политической целью, то экономика должна обеспечивать материальные условия для этого существования.

Это не обязательно означает отказ от рынка. И это не подразумевает автоматически восстановление советского планирования. Речь идет об изменении расстановки приоритетов. Рынок перестает быть источником окончательной истины о том, что страна должна производить, какие технологии развивать и какие отрасли заслуживают сохранения независимо от их непосредственной прибыльности.

В таком контексте собственность также приобретает иное значение. Она не упраздняется, но перестает быть достаточным основанием для собственника определять судьбу актива, от которого зависит функционирование государства. Именно поэтому нынешний декрет интересен как симптом, хотя сам по себе он не доказывает существование новой модели. В нем уже содержится практический принцип, согласно которому стратегическая функция конкретного объекта собственности может устанавливать ограничения на то, как собственник осуществляет свои права.

Путин подходит к этой проблеме не как философ. Его подход на протяжении более двух десятилетий был преимущественно управленческим. В разное время он предоставлял значительную свободу частному капиталу, привлекал иностранные инвестиции, стремился к интеграции с европейской экономикой и одновременно укреплял государственное присутствие в отраслях, которые Кремль определил как стратегические. Сегодняшние условия постепенно сужают возможности сохранения этой двойственности.

Поэтому встречу между практикой Путина и цивилизационным мышлением Дугина, насколько вообще можно говорить о такой встрече, не следует искать в прямом идеологическом влиянии. Что более важно, так это то, что они приходят к схожей проблеме с разных позиций: может ли Россия быть политически суверенной, если у нее нет достаточных экономических возможностей для самостоятельного гарантирования этого суверенитета?

Военная необходимость пока не является цивилизационной моделью.

Здесь мы должны установить важнейшее ограничение во всем анализе. Возможно, многое из того, что мы видим сегодня, останется связанным с войной. В затяжных военных конфликтах государства почти всегда расширяют свои полномочия. Они более жестко контролируют ресурсы, налагают дополнительные обязательства на предприятия, устанавливают приоритеты производства и ограничивают некоторые свободы собственников.

Если после окончания чрезвычайного положения Россия постепенно вернется к прежней системе, нынешние решения придется рассматривать прежде всего как мобилизационные. Но если они начнут превращаться в постоянные институты, вопрос будет выглядеть иначе.

Решающим показателем станет не количество предприятий, перешедших под государственный контроль. Гораздо важнее будет то, сможет ли Россия создать механизмы, посредством которых частный и государственный капитал будут направлены на долгосрочные национальные задачи: собственную технологическую базу, новую индустриализацию, инфраструктуру, образование, научный потенциал, демографическую устойчивость и развитие обширных территорий за пределами нескольких богатейших центров.

Без этого концепция «государства-цивилизации» рискует остаться политической формулой. С этим она уже начнет приобретать материальное содержание.

И, вероятно, именно здесь перед Россией стоит настоящий переломный момент. Он не между капитализмом и восстановлением СССР. Он не между копированием Китая и возвращением к западной модели первых постсоветских десятилетий.

Перед Россией стоит более сложная задача — найти институциональную форму для собственного понимания государства, общества и развития.

Указ о критической инфраструктуре — слишком незначительный факт, чтобы доказать, что эта форма уже найдена. Но он достаточно интересен, чтобы поднять вопрос о том, постепенно ли формируется логика за серией прагматичных решений, которые сама Россия еще не до конца сформулировала.

Когда поиски становятся моделью?

Самый сложный вопрос остается без окончательного ответа: наблюдаем ли мы серию решений, навязанных войной, или Россия действительно начинает строить иную систему отношений между государством, собственностью и капиталом?

Ответ не придет из президентского указа. Он будет зависеть от того, выйдут ли нынешние изменения за рамки чрезвычайных обстоятельств и станут ли устойчивой политикой развития.

Граница между мобилизацией и новой моделью

Временное внешнее управление стратегическим объектом по-прежнему является мерой принуждения. Само по себе оно не создает экономическую систему. Даже масштабного усиления государственного контроля будет недостаточно. Реальные изменения произойдут, если Москва увяжет этот контроль с долгосрочной политикой, которая определяет не только то, что капитал не может делать, но и то, что от него ожидается в развитии страны.

Тогда отношения между государством и бизнесом приобретут иное содержание. Частная собственность не будет упразднена, но владение стратегическим активом будет подразумевать ответственность, выходящую за рамки уплаты налогов и соблюдения общих правил. Государству, со своей стороны, придется выполнять гораздо больше административной работы. Ему придется определять приоритеты, концентрировать ресурсы, брать на себя часть технологических рисков и обеспечивать стабильность в течение периода, значительно превышающего один бюджетный цикл.

Здесь будет решаться, имеет ли нынешний процесс историческую перспективу. Если государственное вмешательство в основном сводится к перераспределению собственности между различными экономическими группами, результатом станет модификация существующего российского капитализма. Однако, если постепенно сформируется система, связывающая собственность со стратегическими целями страны, тогда уже будут основания говорить о более глубоких изменениях.

У российской модели пока нет названия.

Вероятно, еще слишком рано искать окончательную формулу. Что еще важнее, России становится все труднее избегать выбора самой.

Она не может восстановить СССР, не разрушив экономическую и социальную структуру, созданную за последние три десятилетия. Она не может повторить успех Китая, потому что у нее нет ни его институциональной истории, ни его партийной системы, ни условий, в которых развивались китайские реформы. Возвращение к России начала XXI века также кажется все менее реалистичным, поскольку эта конструкция предполагала экономическую взаимозависимость с Западом, которая сейчас серьезно нарушена.

Поэтому поиск собственного пути может оказаться не столько идеологическим выбором, сколько необходимостью. Если это направление сохранится, мы, вероятно, не увидим единой даты, единого документа или единой реформы, с которой начнется «новая российская модель». Скорее, она будет постепенно формироваться из решений, которые изначально кажутся несвязанными — о стратегической собственности, промышленной политике, технологическом суверенитете, финансах, инфраструктуре и роли государства.

Только когда эти решения начнут подчиняться общей логике, мы сможем сказать, что Россия больше не просто реагирует на войну и санкции, а пытается институционализировать собственное понимание развития.

Пока мы видим примеры. Но именно примеры важны, потому что они показывают, что старый ответ больше не удовлетворяет российское государство. Остается вопрос, возникнет ли из них система, способная существовать вне времени, породившего эти решения.

Россия как незавершенный проект

Самое важное в происходящем, вероятно, не то, движется ли Россия к национализации. Пока недостаточно доказательств для такого вывода. Важнее постепенно меняющийся принцип, согласно которому признается частная собственность, но когда это затрагивает стратегические интересы страны, государство все настойчивее заявляет последнее слово.

Отдельные решения пока не формируют полную модель. В них много военной необходимости, прагматизма и реакции на санкции. Но за этой вынужденной адаптацией начинает вырисовываться более масштабный вопрос: может ли Россия претендовать на звание независимого государства-цивилизации, не создавая собственной системы взаимоотношений между государством, капиталом, обществом и стратегическим развитием?

У Путина, вероятно, пока нет готового ответа. Скорее, мы наблюдаем серию практических попыток его найти. И если в ближайшие годы эти попытки объединятся в целостную систему, то сегодняшний указ будет выглядеть не как начало национализации, а как один из ранних симптомов гораздо более масштабных перемен.

Россия не станет ни СССР, ни Китаем. Большой вопрос в том, удастся ли ей стать чем-то третьим – самой собой.