Более трех столетий мир жил с убеждением, что история имеет одно направление – к либеральной демократии, свободному рынку и универсальным ценностям. Сегодня эта идея рушится на наших глазах. Китай, Россия, Индия, исламский мир и другие крупные цивилизационные центры все настойчивее строят свои собственные модели развития, которые не вписываются в универсальную схему XX века. Это временный кризис либерального порядка или человечество вступает в новую историческую эпоху? Этот углубленный философский и цивилизационный анализ прослеживает путь от Просвещения и национального государства через либеральную глобализацию к появлению многополярного мира. Как пишет главный редактор болгарского издания Pogled.info Румен Петков, речь не о комментарий к очередному международному кризису, а о попытке понять, заканчивается ли одна цивилизационная эпоха на наших глазах, а начинается другая, в которой великие цивилизации вновь будут определять судьбу мира.

Когда эпоха перестает верить в себя

История редко заранее объявляет о начале новой эпохи. Великие цивилизационные переходы не происходят за один день, не отмечаются подписанием договора и не могут быть сведены к дате войны или революции. Обычно люди понимают, что старый мир остался позади, только когда начинают чувствовать, что привычные объяснения больше не работают. Слова те же, институты формально продолжают существовать, законы не отменены, но реальность начинает двигаться по другой логике. Именно в этот момент историк и философ вынуждены задаться вопросом, является ли кризис временным или же на наших глазах заканчивается целая цивилизационная эпоха. За последние три столетия западная политическая мысль развила необычайно сильную идею. Она исходит из предположения, что человеческая история имеет направление, что общества постепенно освобождаются от унаследованных ограничений и что разум способен построить более справедливый политический порядок. Из этой интеллектуальной традиции постепенно возникло современное государство, представительное правительство, гражданские права, свободный рынок, научно-технический прогресс и вера в существование универсальных принципов, действительных для всех людей независимо от их культуры, религии или исторического опыта.

Эта идея не осталась в рамках европейских университетов. С развитием промышленной революции, экономической мощью западных стран и их глобальным политическим влиянием она постепенно стала глобальной моделью. Модернизация все чаще стала пониматься как сближение с западными институтами, а развитие — как движение по уже проложенному историческому пути. Разные общества могут двигаться с разной скоростью, но направление, кажется, одно и то же.

После окончания холодной войны это чувство достигло своего пика. Распад Советского Союза многими воспринимался не просто как геополитическая победа Соединенных Штатов, но как окончательное подтверждение того, что у либеральной демократии нет реальной альтернативы. Рыночная экономика распространялась почти повсюду. Международная торговля расширялась беспрецедентными темпами. Интернет создавал впечатление, что границы постепенно теряют свое значение. Международные институты приобретают все больший вес. Во многих местах возникает убеждение, что человечество вступило в заключительную фазу своего собственного политического развития.

Это убеждение заслуживает тщательного анализа. Каждая цивилизация достигает точки, когда начинает воспринимать свои собственные исторические решения как естественный закон для всех остальных. Рим верил, что его правовой порядок универсален. В средневековой Европе христианская община рассматривалась как естественный политический горизонт человечества. Британская империя считала свободную торговлю общим интересом человечества. После конца XX века либеральный универсализм начал играть аналогичную роль. Разница в том, что на этот раз утверждение основывается уже не столько на религии или имперских традициях, сколько на убеждении, что у современности есть только одна возможная форма.

Эта идея оказала огромное влияние на международную политику. Постепенно формируется представление о том, что мир неизбежно организуется вокруг единой системы правил, общих экономических механизмов и тесно связанных политических институтов. Национальные различия начинают казаться временными пережитками прошлого, которые постепенно ослабнут с развитием глобализации. Всё больше авторов говорят о «глобальном обществе», «глобальном управлении» и даже о возможности того, что традиционное национальное государство постепенно утратит свою центральную роль.

Сегодня, три десятилетия спустя, такая уверенность уже не кажется столь бесспорной, поскольку сама идея о том, что все общества будут развиваться по одной и той же исторической траектории, сталкивается со всё более серьёзными препятствиями. Мир начинает демонстрировать гораздо большее разнообразие политических моделей, экономических стратегий и цивилизационных идентичностей, чем многие ожидали в начале XXI века.

Появление Китая как глобальной экономической державы, не признающей западную политическую систему, восстановление России как независимого геополитического фактора, подъем Индии, активизация региональных организаций за пределами евроатлантического пространства и стремление многих стран к большей стратегической суверенитету показывают, что процессы развиваются в направлении, отличном от ожиданий предыдущей эпохи. Это не означает, что универсальные идеи исчезают, но что их утверждение об отсутствии альтернативы теперь подвергается сомнению.

Сама природа международной конкуренции также меняется. На протяжении большей части XX века противостояние организовывалось в основном вокруг экономических систем и политических идеологий. Сегодня все чаще сталкиваются различные идеи о развитии цивилизации. Вопросы больше не ограничиваются размером валового внутреннего продукта, военным потенциалом или технологическим превосходством. Все большее значение приобретает то, как разные общества понимают роль государства, место религии, отношения между индивидом и сообществом, значение суверенитета и пределы политической власти.

Возможно, именно здесь кроются самые глубокие изменения. Более трех столетий мир постепенно привыкал к мысли об истории как о движении к все более универсальной модели. Сегодня все более убедительно вырисовывается другая возможность – человечество вступает в период, когда не будет единого признанного центра исторического развития. Вместо этого сформируются несколько крупных цивилизационных пространств, каждое со своей исторической памятью, политической традицией и видением будущего.

Если это изменение действительно окажется началом новой эры, то вопрос уже не в том, меняется ли мир. Настоящий вопрос в том, какой мир рождается на месте того, который долгое время считался универсальным.

Когда Запад считал, что история имеет только одно направление

Вряд ли найдется другой период в истории, когда цивилизация была бы так убеждена в своей исторической правильности, как Запад в последние десятилетия XX века. После краха социалистической системы возникло ощущение, что столетия развития достигли своего естественного конца. Речь шла не только о военном или экономическом превосходстве. Гораздо глубже было убеждение, что универсальная модель уже найдена, к которой неизбежно будут стремиться все общества. Эта уверенность зародилась не в 1991 году. Она имеет долгую интеллектуальную биографию. Начиная с XVIII века, европейская политическая мысль постепенно формировала идею о том, что история представляет собой непрерывное движение к более высоким степеням свободы, рациональности и общественного порядка. Каждое последующее поколение должно быть свободнее предыдущего, каждый новый институт — совершеннее, а каждая последующая политическая система — ближе к универсальному идеалу. Таким образом, прогресс перестал быть просто надеждой и стал почти неоспоримым законом исторического развития.

Именно по этой причине окончание холодной войны воспринималось как доказательство того, что мир наконец выбрал свое направление. Либеральная демократия стала рассматриваться не просто как один из многих вариантов, а как естественная конечная точка политической эволюции. Рыночная экономика представлялась единственной эффективной моделью развития. Международные организации должны были постепенно создавать общую систему регулирования отношений между государствами. Национальные различия казались все менее важными на фоне ожидаемого формирования глобального общества.

Этот взгляд оказал глубокое влияние на то, как Запад стал воспринимать остальной мир. Вместо того чтобы стремиться понять исторические особенности различных цивилизаций, все чаще стало предполагаться, что все они пойдут по одному и тому же пути, хотя и с разной скоростью. Различные политические системы стали оцениваться по степени их приближения к западной модели. История отдельных наций постепенно стала своего рода шкалой, по которой измеряется, насколько данное общество «продвинулось» по пути к заранее определенной цели.

Такой образ мышления содержит глубокую философскую предпосылку. Если существует только одна правильная форма социального развития, то культурное разнообразие постепенно теряет свое политическое значение. Различные цивилизации перестают быть носителями собственных исторических решений и начинают рассматриваться как общества, которые рано или поздно примут одну и ту же институциональную структуру. Универсализм постепенно стал новой формой исторической достоверности.

Глобализация создает впечатление, что эта идея подтверждается самой реальностью. Производственные цепочки охватывают почти все континенты. Капитал движется со скоростью, неизвестной предыдущим поколениям. Интернет создает беспрецедентное информационное пространство. Международные финансовые институты приобретают влияние, зачастую превосходящее возможности отдельных стран. Крупные транснациональные корпорации начинают участвовать в формировании экономических и технологических правил в глобальном масштабе. Многим это кажется началом мира, в котором традиционные политические границы постепенно утратят свою решающую роль.

Но каждая историческая система также порождает свои противоречия. Чем больше расширяется глобальная экономическая взаимозависимость, тем ощутимее становится то, что экономическая интеграция не автоматически ведет к культурному и политическому единству. Разные общества продолжают по-разному воспринимать роль государства, место религии, отношения между индивидом и обществом, а также значение национального суверенитета. Под поверхностью глобального рынка сохраняются историческая память, цивилизационные традиции и различные представления о легитимности власти.

Эта особенность долгое время недооценивалась. Внимание сосредоточено на экономических показателях, технологическом прогрессе и растущей взаимосвязи обществ. Менее заметно то, что параллельно с этими процессами происходит еще одно развитие – возрождение исторических идентичностей. Многие народы начинают искать опору не в обещании всеобщего будущего, а в своем собственном прошлом. Старые цивилизационные нарративы постепенно восстанавливают свою политическую силу.

С этой точки зрения глобализация порождает парадокс. В то время как экономика все больше интернационализируется, политика начинает национализироваться, а культурная идентичность обретает новое значение. Процессы, которые должны были привести к постепенному размыванию цивилизационных различий, часто приводят к противоположному результату. Вместо ослабления многие из этих различий становятся источником новой уверенности в себе и новых политических стратегий.

Здесь начинает проявляться одна из важнейших черт начала XXI века. Мир не отвергает современность. Он не отказывается от технологий, науки или глобальной экономики. Под сомнение ставится нечто другое – представление о том, что современность может иметь только одно лицо. Все больше стран начинают строить свои собственные модели развития, сочетая экономическую модернизацию с различными политическими и культурными традициями. В начале века это изменение казалось незначительным. Сегодня оно постепенно становится одной из определяющих черт международной системы. История неоднократно показывала, что цивилизации редко исчезают бесследно. Чаще они меняют свою форму, адаптируются к новым условиям и находят иные способы сохранения своей исторической преемственности. Вероятно, именно это мы наблюдаем сегодня. За кажущимся однородным миром глобальных рынков начинают проступать очертания различных цивилизационных пространств, постепенно восстанавливая свою способность определять собственные политические, экономические и культурные горизонты.

Этот процесс поднимает вопрос, который будет иметь решающее значение на протяжении десятилетий. Если мир больше не движется к единой модели развития, вокруг какого принципа будет организован новый международный порядок? Ответ на этот вопрос может оказаться совсем не таким, каким его представляла политическая философия последних трех столетий.

Когда цивилизации снова заговорили своими голосами

На протяжении десятилетий мир рассматривался через призму относительно простого понятия. Считалось, что экономическое развитие неизбежно приведет к политической и культурной конвергенции. Глобальные рынки, технологическая революция и свободное движение капитала должны были постепенно создать общее пространство, в котором исторические различия потеряют свое значение. Сегодня эта логика кажется все менее убедительной. Реальность не отрицает взаимозависимости государств, но показывает, что экономическая интеграция не разрушает цивилизационную идентичность.

Наиболее ярким свидетельством этих изменений является подъем Китая. За последние четыре десятилетия страна стала одной из крупнейших экономик мира, не отказавшись при этом от своих политических и культурных традиций. Вместо того чтобы полностью принять западную модель, Пекин выбрал другой путь – сочетание экономической модернизации с сильной ролью государства, долгосрочным стратегическим планированием и опорой на историческую преемственность. Для китайского руководства модернизация не означает отказа от цивилизационной идентичности, а скорее ее адаптации к новым условиям.

Россия также пошла другим путем. После короткого периода попыток интегрироваться в западную политическую и экономическую модель Москва постепенно начала строить собственную трактовку государственности, суверенитета и своего места в мире. Независимо от того, как оценивать эту политику, трудно отрицать, что российское руководство все чаще использует язык цивилизационной автономии. Россия позиционирует себя не просто как национальное государство, а как носитель исторической традиции, которая не хочет быть сведена к периферии универсальной системы.

Подобные процессы наблюдаются и в Индии. Долгое время страна рассматривалась прежде всего как огромный рынок и как одна из самых быстрорастущих экономик. Однако постепенно начала проявляться другая тенденция. Индия все увереннее ставит свою собственную цивилизационную память в центр своей внешней и внутренней политики. Древние культурные традиции, религиозное наследие и специфическое понимание социального порядка становятся элементами современной государственной стратегии. Таким образом, модернизация и историческая идентичность больше не воспринимаются как взаимоисключающие понятия.

В различной степени аналогичные тенденции наблюдаются и в других частях мира. Многие страны Ближнего Востока все более настойчиво проводят политику, сочетающую технологическое развитие с культурными и религиозными традициями. В Африке постепенно усиливается стремление к большей независимости в мировой экономике и международной политике. В Латинской Америке периодически возрождается идея большей стратегической автономии. Общим для этих процессов является не одинаковая политическая система, а стремление к тому, чтобы решения исходили из собственных исторических и социальных особенностей, а не копировали внешнюю модель.

Этот сдвиг заставляет политическую теорию пересмотреть вопрос, который долгое время казался решенным. Что именно представляет собой цивилизация? Это просто культурное наследие или сообщество, способное формировать собственные политические институты, экономические приоритеты и стратегические цели? Если мы примем последнее, то международная система начнет выглядеть совершенно иначе. Вместо множества государств, постепенно приближающихся к одной и той же конечной форме, мы видим несколько больших исторических пространств, каждое со своим собственным представлением о легитимности, социальном порядке и развитии.

Такая перспектива не нова. Арнольд Тойнби рассматривал историю как развитие отдельных цивилизаций, которые возникают, достигают своего пика и постепенно трансформируются. Освальд Шпенглер подчеркивал уникальный жизненный цикл каждой высокой культуры. Фернан Бродель обращал внимание на долгосрочные исторические структуры, которые часто оказываются более устойчивыми, чем политические режимы. Сэмюэл Хантингтон вызвал широкую дискуссию, предположив, что после идеологических конфликтов XX века основные линии напряженности будут проходить между различными цивилизационными сообществами. Независимо от того, можно ли принять все их выводы, одно наблюдение остается актуальным: история развивается не только через государства и экономики. Она также движима глубокими культурными традициями, которые формируют то, как общества воспринимают себя и мир.

Это не означает, что цивилизации замкнуты и неизменны. Напротив, каждая из них постоянно обменивается идеями, технологиями и экономическими практиками с другими. История — это сложная сеть взаимных влияний. Разница в том, что этот обмен не уничтожает различия. Зачастую он делает их еще более заметными, поскольку каждое общество адаптирует новые технологии и экономические модели в соответствии со своими традициями и ценностями.

Именно здесь начинает ослабевать идея единственно возможной модели современности. Все больше стран показывают, что можно быть высокотехнологичными, экономически конкурентоспособными и одновременно сохранять различные политические и культурные системы. Этот процесс не означает конец современности, а конец убеждения, что современность обязательно должна выглядеть одинаково везде.

Понимание суверенитета также меняется. Долгое время оно рассматривалось в основном как юридическое понятие — право государства принимать решения на своей территории. Сегодня к этому добавляется еще одно измерение. Суверенитет начинает означать способность общества сохранять свою собственную цивилизационную логику в условиях глобальной конкуренции. Это объясняет, почему так много стран вкладывают огромные ресурсы не только в вооруженные силы и экономику, но и в образование, культуру, научные исследования, цифровую инфраструктуру и информационное пространство. Борьба ведется уже не только за территории и рынки. Речь идет также о сохранении собственной исторической идентичности.

Эти изменения постепенно смещают центр мировой политики. Противостояние между отдельными странами не исчезает, но все больше вписывается в более широкие цивилизационные рамки. За экономическими спорами, технологической конкуренцией и дипломатическими конфликтами начинают выделяться различные представления о будущем человека, общества и государства. Таким образом, международные отношения приобретают глубину, которую едва ли можно объяснить только традиционными категориями геополитики.

Если этот процесс продолжится, XXI век будет значительно отличаться от предыдущего. Главными историческими действующими лицами будут уже не только национальные государства. Все большее значение приобретут обширные цивилизационные пространства, способные сочетать экономическую мощь, технологическое развитие, культурное влияние и политическую независимость. Тогда, естественно, возникает следующий вопрос – не возвращается ли к гораздо более старой логике мировой организации, известной истории задолго до появления современного национального государства. Этот вопрос приводит нас к теме возвращения империй.

Возвращение империй: новая архитектура XXI века

Если первые десятилетия XXI века и можно определить одной общей характеристикой, то это не появление новой идеологии и не возвышение единого государства. Гораздо более глубокий процесс — это постепенная перестройка самой структуры международной системы. Мир начинает организовываться вокруг все более крупных политических, экономических и технологических пространств, которые вряд ли можно объяснить исключительно классическим понятием национального государства.

В течение последних трех столетий национальное государство было главным политическим субъектом современной эпохи. Оно концентрировало законодательную власть, собирало налоги, организовывало армию, определяло внешнюю политику и формировало национальную идентичность. В течение длительного периода эта модель доказала свою чрезвычайную успешность. Благодаря ей возникли современные институты, индустриальная экономика и большая часть политических систем, которые мы знаем сегодня.

Однако с появлением глобализации начали возникать процессы, которые постепенно вышли за рамки возможностей отдельных стран. Финансовые рынки стали глобальными. Производственные цепочки охватывали несколько континентов. Энергетические системы стали частью сложных международных систем. Цифровые технологии создали инфраструктуру, не признающую государственных границ. Искусственный интеллект, космические программы, квантовые технологии и биоинженерия требуют ресурсов, научного потенциала и инвестиций, которые становится все труднее обеспечить странам среднего размера, действующим самостоятельно.

Это постепенно меняет масштабы политики. Важные решения начинают приниматься в пространствах, значительно шире национальных границ. Речь не идёт об упразднении государств. Они остаются главными носителями суверенитета. Однако среда, в которой этот суверенитет осуществляется, меняется. Всё больше государств осознают, что их экономическая безопасность, технологическое развитие и стратегическая устойчивость зависят от принадлежности к более крупным политическим и экономическим системам.

По этой причине в последние годы мы наблюдаем ускоренное создание различных региональных и межрегиональных форматов. Некоторые из них возникают как экономические союзы, другие — как системы безопасности, а третьи — как платформы для технологического сотрудничества. Общим для них является стремление создать достаточно большое пространство, способное выдержать глобальную конкуренцию.

Здесь появляется понятие «империя», которое заслуживает освобождения от традиционных исторических ассоциаций. В общественном сознании это слово обычно ассоциируется с территориальными завоеваниями, колониальным господством и военным порабощением. История XXI века постепенно придает этому понятию иное содержание. Новые имперские пространства строятся прежде всего за счет экономической зависимости, технологических стандартов, финансовых систем, транспортных коридоров, цифровых платформ и культурного влияния. Контроль над информационными сетями, энергетическими потоками, критически важным сырьем и научными разработками становится не менее важным, чем традиционная военная мощь.

Ярким примером этих изменений является конкуренция в области высоких технологий. Государства больше не конкурируют только за природные ресурсы или промышленное производство. Все более важной становится способность создавать собственные процессоры, операционные системы, коммуникационные сети, облачные инфраструктуры, платформы искусственного интеллекта и космические технологии. Тот, кто устанавливает технологические стандарты, во многом определяет правила функционирования мировой экономики в ближайшие десятилетия.

Подобная трансформация наблюдается и в финансовой сфере. Международная роль отдельных валют, платежных систем, инвестиционных банков и механизмов кредитования постепенно становится инструментом стратегического влияния. Финансовая архитектура перестала быть просто экономическим вопросом. Она становится элементом геополитической конкуренции. Попытки создания альтернативных платежных механизмов и расширения использования национальных валют в международной торговле показывают, что мир вступает в период большего разнообразия и в этой области.

То же самое относится и к энергетике. Газопроводы, нефтепроводы, электросети, морские пути и транспортные коридоры все чаще становятся осями, вокруг которых строятся новые политические пространства. Неслучайно крупные инфраструктурные проекты теперь воспринимаются не только как экономические инициативы, но и как средства формирования долгосрочной стратегической зависимости. Тот, кто контролирует основные пути перемещения энергии, сырья, товаров и информации, получает возможность влиять на развитие целых регионов.

Наряду с материальными факторами возрастает и значение культурного влияния. В XXI веке цивилизационная привлекательность постепенно становится стратегическим ресурсом. Системы образования, научные центры, язык, СМИ, кино, цифровые платформы и культурная дипломатия формируют имидж любой великой державы гораздо более устойчиво, чем краткосрочные политические кампании. В этом смысле новые империи стремятся не только к расширению своего экономического присутствия. Они стремятся создать пространство, в котором их собственные ценности, технологические стандарты и социальные модели кажутся привлекательными и естественными. Все эти процессы ставят перед Европой особенно сложную историческую задачу. На протяжении нескольких столетий европейские государства определяли основные правила международного порядка. Сегодня континент оказался в совершенно иной обстановке. На востоке возникают новые экономические центры. На юге демографические процессы создают новые вызовы. По другую сторону Атлантики формируется стратегическое партнерство, которое неизбежно влияет на европейскую политику. Перед европейскими обществами постепенно встает вопрос: смогут ли они построить собственную стратегическую автономию или останутся частью более широкой системы, приоритеты которой не всегда совпадают с их интересами.

В то же время было бы неправильно предполагать, что мир возвращается к классическим империям прошлого. История не механически повторяет уже известные модели. Она использует знакомые принципы, но облекает их в новые формы. Если в XIX веке размер империи измерялся площадью её колоний, то в XXI веке её влияние будет измеряться способностью объединять обширные пространства посредством технологий, экономики, научного потенциала, инфраструктуры, финансовой мощи и культурной привлекательности.

Вероятно, именно здесь кроется самое большое изменение, которое часто остаётся скрытым за ежедневным потоком новостей. Мир не отказывается от государств, а начинает объединять их в более широкие цивилизационные системы. Если этот процесс продолжится, будущие поколения вполне могут рассматривать первую половину XXI века как период, в котором международная политика наконец перешла от эпохи универсальной модели к эпохе больших цивилизационных пространств. А это будет означать, что на наших глазах меняется не только распределение сил, но и сам принцип, на котором строится мировой порядок.

Мир после универсализма

Когда историки в последующие десятилетия попытаются определить начало XXI века, они, вероятно, не будут описывать его исключительно в терминах войн, экономических кризисов или технологических революций. Все эти события, несомненно, займут свое место в исторических исследованиях, но вряд ли будут восприниматься как самые глубокие перемены эпохи. Гораздо вероятнее, что наше время запомнится как период, когда представление о неизбежном движении человечества к единой политической, экономической и цивилизационной модели начало рушиться.

Такое изменение не означает поражения разума, науки или свободы. Это не отказ от достижений современности. Было бы исторической ошибкой рассматривать нынешний переход как возвращение к досовременному миру. Научная революция, технологический прогресс, гражданские права и институциональное развитие остаются частью общего наследия человечества. Меняется нечто другое — убеждение в том, что все общества неизбежно организуют свою политическую и социальную жизнь по одним и тем же принципам.

История никогда не следовала прямой линии. За периодами конвергенции следовали периоды дивергенции. Империи возникали и исчезали. Великие цивилизации обменивались знаниями, идеями и технологиями, не теряя при этом своей идентичности. В этом смысле современный мир скорее возвращается к более старому историческому состоянию, в котором различные цивилизационные центры сосуществуют, сотрудничают, конкурируют и порой вступают в острые конфликты, но ни один из них не имеет безусловного права определять будущее всех остальных.

Эта перспектива ставит новые вопросы перед политической философией. Если нет единой универсальной модели, как будут строиться международные правила? Как будет сочетаться потребность в глобальном сотрудничестве с растущим стремлением отдельных цивилизаций защищать свои ценности и исторические традиции? Возможно ли для многополярного мира создать более стабильный международный порядок, или конкуренция между великими центрами увеличит риск новых конфликтов? На эти вопросы сегодня никто не может дать однозначного ответа.

Есть также еще одна особенность, заслуживающая внимания. В течение последних двух столетий политический анализ часто фокусировался на государстве. В ближайшие десятилетия этого может быть уже недостаточно. Цивилизации, технологические экосистемы, финансовые сети, демографические процессы, доступ к важнейшим ресурсам и способность создавать знания будут иметь все большее значение. Власть будет все чаще определяться не только размером армии или экономики, но и способностью создавать устойчивые пространства, сочетающие политическую легитимность, научный потенциал, культурное влияние и общественное доверие.

Это также меняет место Европы. На протяжении веков европейские идеи определяли большую часть мировой политической повестки дня. Сегодня континент сталкивается с необходимостью переосмыслить свою роль в гораздо более разнообразной международной среде. Ответ не будет найден в ностальгии по прошлому или в отказе от европейской интеллектуальной традиции. Он будет зависеть от способности Европы участвовать в новом мире как независимый цивилизационный центр, не теряя тех ценностей, которые сделали европейскую культуру одной из самых влиятельных в истории.

Не менее важен вопрос о других великих цивилизациях. Китай, Индия, Россия, исламский мир, страны Латинской Америки и Африки будут продолжать искать свои собственные пути развития. Эти пути не будут одинаковыми. Они будут отражать разные исторические воспоминания, разные социальные структуры и разные представления о роли государства и личности. Это разнообразие не является временным отклонением. Оно все больше похоже на естественное состояние мира.

Пожалуй, самый важный вывод заключается не в том, что начинается эра новых империй. Точнее было бы сказать, что начинается эра великих цивилизационных пространств, которые будут стремиться объединить экономическую мощь, технологическое лидерство, культурную привлекательность и политическую независимость. Некоторым из них удастся построить устойчивые модели развития. Другие будут потрясены внутренними противоречиями. История никогда никому не гарантирует успеха.

Главный вопрос, остающийся после этого анализа, шире, чем судьба отдельных государств. Найдет ли человечество способ для существования различных цивилизаций в условиях взаимного уважения и сотрудничества, или мы вступаем в затяжной период стратегического соперничества, в котором каждая великая держава будет стремиться навязать свои собственные правила? Ответ определит не только международную политику, но и повседневную жизнь миллиардов людей.

Будущие поколения, вероятно, не будут определять наше время как конец глобализации или начало многополярного мира. Эти определения описывают лишь отдельные проявления гораздо более глубокого процесса. Они могли бы сказать, что это был момент, когда человечество наконец порвало с верой в то, что история имеет единое направление, и вновь признало, что разные цивилизации могут следовать разными путями, не переставая быть частью общей человеческой истории.

В этом и заключается истинный смысл происходящего перехода. Мы наблюдаем не просто перераспределение экономической или военной мощи. На наших глазах меняется само представление мира о своем будущем. И если это изменение действительно знаменует конец вселенского мира, то величайшей задачей XXI века станет не избрание нового мирового лидера, а построение порядка, в котором различные цивилизации смогут существовать, не стремясь стереть историческую идентичность друг друга.