Европа не объявляет о разрыве с Соединенными Штатами, но уже ощущает пределы комфортной зависимости в мире, распадающемся на новые силовые блоки. Утечка промышленной энергии, геоэкономическое давление и военная уязвимость ставят континент перед выбором, который нельзя откладывать – оставаться на периферии внешней стратегии или рискнуть собственной автономией, и Болгария неизбежно является частью этого исторического испытания. Об этом – специально для «Южной службы новостей» доктор философских наук, главный редактор болгарского издания Pogled.info Румен Петков.

Pogled.info всегда рассматривает основные геополитические трансформации через призму болгарских национальных интересов и стратегически-исторической перспективы.

Конец комфортной зависимости

Европа переживает не шумную революцию. Она переживает тихую трансформацию. И, как часто бывает в истории, самые глубокие перемены начинаются не с заявлений, а с колебаний. С вопроса, который давно не задавался. С ощущения, что комфортная модель больше не работает так, как прежде.

После 1945 года Старый континент сделал свой стратегический выбор. Этот выбор был не просто военным союзом с Соединенными Штатами. Это был цивилизационный договор. Европа приняла американскую защиту не только как гарантию безопасности, но и как основу для реконструкции, интеграции и модернизации. План Маршалла был не просто финансовой помощью; это был стратегический инструмент для укрепления нового баланса сил. НАТО было не просто военной структурой; это был политический зонтик, под которым Западная Европа могла интегрироваться, не опасаясь внешней угрозы и внутренней дестабилизации.

Эта структура работала десятилетиями. Холодная война требовала четкой иерархии и четкой лояльности. Европа могла развивать свою социальную модель, строить общий рынок, создавать институты, потому что стратегическое бремя нес другой центр. После 1989 года американская гегемония казалась окончательной. В этом мире европейская автономия казалась ненужной амбицией. Зачем стремиться к независимости, когда система гарантирует безопасность и доступ к мировым рынкам?

Но история не стоит на месте. У каждой системы власти есть свой цикл. Сегодня мы живем в мире, в котором американская мощь остается огромной, но уже не является бесспорной. Китай — экономический гигант, Россия — военный фактор, Индия набирает стратегический вес, Ближний Восток реорганизуется. Глобальная система фрагментируется. И именно в этой фрагментации Европа начинает ощущать пределы своей зависимости.

Проблема не в самом союзе. Проблема в автоматизме. На протяжении десятилетий европейская внешняя политика двигалась в рамках, в которых стратегические решения синхронизировались с Вашингтоном. Это было логично, пока интересы почти полностью совпадали. Сегодня, однако, совпадение не является абсолютным. Американская внутренняя политика напрямую влияет на международные решения. Торговые пошлины, санкционные режимы, технологические ограничения становятся инструментами национальной стратегии, которая не всегда учитывает специфические интересы Европы.

Здесь начинается тихий раскол. Не в декларациях, а в экономических расчетах. Европейские правительства начинают понимать, что каждое глобальное противостояние, в котором они участвуют под союзнической дисциплиной, имеет свою цену. Эта цена измеряется в энергетических затратах, в промышленной конкурентоспособности, в социальной напряженности. И когда цена растет, вопросы становятся неизбежными.

История Европы — это история балансов. Со времен Вестфальского мира континент выживал благодаря точному распределению власти. Ни одна страна не может постоянно доминировать, не провоцируя коалицию против себя. Сегодня баланс не внутриевропейский, а глобальный. И Европе предстоит решить, будет ли она субъектом этого баланса или объектом внешних стратегий.

Долгое время европейская интеграция развивалась как экономический проект, а не геополитический. Общий рынок и валютный союз были инструментами внутренней стабильности. Но глобальная турбулентность требует большего. Она требует стратегического мышления. Она требует способности принимать решения, которые порой будут отличаться от решений ближайшего союзника.

Речь идет не об антиамериканизме. Речь идет о зрелости. Союз устойчив, когда он основан на балансе, а не на иерархии. Если Европа хочет быть равноправным партнером, она должна уметь формулировать и защищать свои собственные интересы. Это означает экономическую мощь, технологическую независимость и обороноспособность.

Самая большая проблема – психологическая. Континент, переживший две мировые войны, привык связывать свою безопасность с внешними гарантиями. Эта привычка стала стратегической культурой. Изменение этой культуры требует времени и политической смелости. Но без нее автономия остается пустым словом.

Сегодняшняя Европа стоит на перепутье. Она может оставаться удобным придатком более крупной державы, рассчитывая на стабилизацию глобального порядка. Или же она может постепенно начать процесс эмансипации, который будет не шумным, а глубоким. Этот процесс не будет означать разрыв трансатлантических связей. Это будет означать его перестройку.

Вопрос в том, готовы ли европейские элиты вынести бремя этой трансформации. Потому что автономия — это не лозунг. Это ответственность. А ответственность всегда имеет свою цену.

Промышленная эрозия и геоэкономическая коллизия

Если первая трещина в трансатлантической модели — психологическая, то вторая — безжалостно материальная. Она видна в статистике, в инвестиционных решениях, в закрытии мощностей и в изменении цепочек поставок. Европа начинает чувствовать, что глобальная экономика больше не функционирует по правилам, на которых она построила свое процветание.

На протяжении десятилетий континент опирался на три стратегических столпа. Дешевая энергия, свободный доступ к рынкам и относительно стабильная среда для международной торговли. Эти три элемента создали основу европейской промышленной мощи, особенно в Германии, Франции и Северной Италии. Европейская социальная модель — с ее щедрой системой здравоохранения, образования и социальных гарантий — стала возможной именно благодаря этой экономической стабильности.

Однако сегодня каждый из этих столпов пошатнулся. Энергия резко подорожала. Глобальная торговля стала инструментом давления. Технологические ограничения и санкционные режимы фрагментируют рынки. Европа теряет то преимущество, которое долгое время отличало её.

Соединенные Штаты проводят активную промышленную политику, направленную на восстановление внутреннего производства. Субсидии на «зеленые» технологии, стимулирование стратегических отраслей и защита ключевых цепочек поставок являются частью четко сформулированной стратегии. С точки зрения Вашингтона, это рациональный шаг. Мир вступает в эпоху экономического национализма, и каждая крупная держава стремится минимизировать свои уязвимости.

Проблема для Европы заключается в том, что эта американская стратегия имеет побочный эффект. Европейские компании, привлеченные более низкими ценами на энергоносители и финансовыми стимулами, начинают инвестировать через Атлантику. Производственные мощности переносятся. Инвестиционные потоки перенаправляются. Континент постепенно ощущает упадок промышленной жизнеспособности.

Здесь возникает болезненный вопрос. Может ли Европа оставаться экономически сильной, если она продолжает полагаться исключительно на регулирование и «зеленые» амбиции, не защищая активно свою производственную базу? Геоэкономика не признает сентиментальности. Она работает с интересами, стимулами и контролем над ресурсами.

Дополнительная напряженность возникает из-за отношений с Китаем. Пекин является одновременно стратегическим конкурентом и ключевым торговым партнером. Европейские экспортеры зависят от китайского рынка, а промышленность — от китайского сырья и комплектующих. Если Европа безоговорочно последует американской линии технологического и торгового сдерживания Китая, она рискует усугубить собственную экономическую слабость. Если же она этого не сделает, то вступит в напряженность со своим главным союзником.

В этом дилемма нашего времени. Лояльность к трансатлантической модели требует синхронности. Но экономическая реальность требует гибкости. Европа должна найти баланс между этими двумя силами, не теряя при этом своего стратегического веса.

Исторически континент всегда был промышленным центром мира. Со времен промышленной революции европейская мощь основывалась на технологических инновациях и производственных мощностях. Сегодня эта традиция находится под давлением. Технологическую гонку в области искусственного интеллекта, полупроводников и энергетических технологий возглавляют США и Китай. Европа часто реагирует, а не задает темп.

В этом и заключается реальная опасность. Если континент потеряет свою промышленную базу, он потеряет и свою политическую автономию. Без экономической мощи нет стратегической независимости. Социальная модель окажется под давлением, а внутренние политические противоречия усилятся.

Европейские институты начинают говорить о «стратегической автономии», но эта формула должна быть наполнена содержанием. Речь идёт не о протекционизме в классическом смысле, а о защите критически важных секторов, инвестициях в технологии и обеспечении энергетической безопасности. Для этого необходимы координация и политическая воля.

В противном случае Европа рискует превратиться из производителя в рынок. В арену конкуренции между другими державами, а не в активного игрока. Экономическая эрозия может оказаться опаснее любой военной угрозы, поскольку она подрывает основы политической автономии.

Геоэкономическое столкновение между великими державами ставит Европу перед выбором, который нельзя откладывать. Принять роль периферии в новом биполярном мире или построить собственную промышленную и технологическую стратегию. Этот выбор не означает разрыва с Соединенными Штатами. Он означает переосмысление партнерства таким образом, чтобы европейские интересы были на равных.

Истинное освобождение начинается не с деклараций, а с экономических решений. И именно здесь будет решаться, обретет ли тихая трансформация Европы реальную сущность.

Оборона, страх и вопрос стратегической воли

Экономика может поднять вопрос автономии, но оборона делает его неизбежным. Каждая страна, каждый союз и каждая цивилизация в конечном итоге оцениваются по их способности защищать свои собственные решения. Именно здесь Европа сталкивается со своим самым суровым испытанием.

После 1945 года континент выбрал безопасность посредством внешних гарантий. Это было исторически объяснимо. Две мировые войны подорвали уверенность Европы в себе. Союз с Соединенными Штатами обеспечил не только военную защиту, но и психологическую стабильность. НАТО стало институционализированной системой безопасности, структурой, которая освободила европейские государства от необходимости нести всю тяжесть военной стратегии.

Эта модель работала десятилетиями. Военные бюджеты большинства европейских стран оставались относительно низкими. Политическая энергия была направлена ​​на экономическую интеграцию, социальную политику и расширение союза. Оборона воспринималась скорее как технический вопрос, чем как стратегическая философия.

Но мир изменился. Военные конфликты у границ Европы, нестабильность на Ближнем Востоке и напряженность в Черноморском регионе напомнили нам, что география не упразднена. В то же время, внутриполитическая динамика в США начала ставить под сомнение масштабы и форму приверженности европейской безопасности. Каждая смена администрации в Вашингтоне вызывает опасения в европейских столицах. Это показательно. Когда ваша безопасность зависит от избирательного календаря другой страны, автономия становится иллюзией.

Европейские лидеры все чаще говорят о единой оборонной политике, о скоординированных военных проектах, о создании собственной промышленной базы. Но за риторикой скрывается сложная реальность. Европа — это не однородный стратегический организм. Угрозы воспринимаются по-разному в разных частях континента. Страны Восточной Европы рассматривают безопасность через призму России. Страны Юга больше сосредоточены на миграционном давлении и нестабильности в Средиземноморье. Западные общества чувствительны к внутренней социальной стабильности и экономической конкурентоспособности.

Эта неоднородность затрудняет построение единой стратегической культуры. А без такой культуры автономия остается лишь фразой. Оборона — это не просто техника. Это выражение политической воли. Она требует общественного консенсуса, готовности тратить средства и способности принимать сложные решения.

Исторически Европа была центром военных инноваций и стратегической доктрины. От прусской военной мысли до французской стратегической школы континент диктовал правила войны. Сегодня, однако, инициатива часто находится за его пределами. Это не просто вопрос ресурсов. Это вопрос привычки. Привычка полагаться на внешние гарантии постепенно ослабляет собственные стратегические возможности.

Если Европа хочет быть равноправным партнером Америки, она должна нести большую часть бремени. Это означает увеличение оборонных бюджетов, создание скоординированных возможностей и развитие собственной технологической базы. Но что еще важнее, это означает изменение мышления. Оборона должна быть неотъемлемой частью европейского проекта, а не дополнением к нему.

Здесь также возникает более глубокий вопрос легитимности. Европейский союз был создан как мирный проект, как реакция на разрушительный национализм XX века. Военная интеграция кажется отступлением от этого духа. Но именно потому, что союз является мирным проектом, он должен обладать способностью защищать свой мир. В противном случае его мир будет зависеть от воли других.

Оборона — это последний психологический узел в процессе европейской эмансипации. Пока он не будет развязан, стратегическая автономия останется недоработанной. Европа должна решить, хочет ли она быть защищенной или хочет иметь возможность защитить себя. Разница между этими двумя вариантами огромна.

Именно здесь трансатлантические отношения претерпят наиболее сложную трансформацию. Если Европа нарастит реальный потенциал, альянс с Соединенными Штатами станет больше партнерством. Если нет, зависимость углубится, а политическая автономия сократится.

Стратегическая воля измеряется не только процентами бюджета. Она измеряется готовностью сформулировать собственное видение своей безопасности. Европа переживает момент, когда она должна сделать именно это. И этот момент нельзя откладывать бесконечно.

Болгария между периферией и стратегическим выбором

Крупные геополитические перестройки никогда не остаются абстрактными для малых стран. Они затрагивают их более непосредственно и болезненно. Когда центры власти меняют свою конфигурацию, периферия ощущает первый толчок. Болгария не исключение. Совсем наоборот – наша история – это учебник о том, как внешнеполитические стратегические решения становятся внутренней судьбой.

Сегодня наша страна формально является частью двух мощных альянсов – Европейского союза и НАТО. Это членство обеспечивает институциональную стабильность, экономический доступ и военную структуру. Но само по себе членство – это не стратегия. Это структура. Вопрос в том, что мы будем делать в этих рамках, когда они сами начнут меняться.

Если Европа вступает в процесс стратегической эмансипации, Болгария не может оставаться равнодушным наблюдателем. Наше географическое положение помещает нас в зону пересечения интересов – Черное море, Балканы, энергетические коридоры, связь между Европой и Ближним Востоком. Это пространство исторически было полем конкуренции между великими державами. И каждый раз, когда эта конкуренция усиливается, Болгария вынуждена делать выбор.

Проблема в том, что болгарская политическая культура редко мыслит в стратегическом горизонте. Повестка дня диктуется внутренними конфликтами, краткосрочными коалициями и тактическими маневрами. Долгосрочное видение места страны в меняющемся мире остается второстепенным. Это опасно в то время, когда европейская архитектура находится в процессе изменений.

Если Европа начнет строить более автономную промышленную и оборонную политику, Болгария должна решить, будет ли она активным участником или пассивным исполнителем. Активное участие означает инвестиции в инфраструктуру, в оборонный потенциал, в энергетическую безопасность. Это также означает более напористую дипломатию, которая формулирует национальные интересы в рамках общеевропейской дискуссии.

История дает нам достаточно предостережений. После Берлинского конгресса болгарская государственность оказалась предметом соглашений, заключенных вне ее рамок. В период между двумя мировыми войнами колебания внешней политики привели к стратегическим катастрофам. Во время холодной войны принадлежность к одному блоку приносила стабильность, но и ограничения. Каждый раз, когда Болгария уступала стратегическую инициативу другим, цена была высока.

Сегодня у нас есть другая возможность. Членство в Европейском союзе дает доступ к процессу принятия решений. Но доступ не означает влияния, если нет четко сформулированной позиции. В то время, когда континент переосмысливает свою автономию, София должна построить собственную концепцию того, какой она хочет быть в Европе.

Черноморский регион станет одним из ключевых фронтов новой стратегической конфигурации. Здесь переплетаются энергетические маршруты, военный баланс и экономические интересы. Болгария не может позволить себе быть просто транзитной территорией. Она должна быть фактором.

Это требует политической смелости и стратегического мышления. Для этого необходимо согласие по основным национальным приоритетам, независимо от партийных разногласий. В противном случае наша страна окажется в роли периферии периферии – части Европы, но без влияния на её переустройство.

Европа без Америки не означает Европу против Америки. Это означает Европу со своим собственным весом. Для Болгарии это означает понимание того, что мы являемся частью исторического момента, который определит направление следующих десятилетий. Если мы не будем активно участвовать, на нас будут влиять решения, принимаемые в других местах.

Каждая эпоха предоставляет окно возможностей. Но это окно быстро закрывается. Болгария должна решить, отвернуться ли ей или сформулировать свою роль в Европе, которая стремится к новому балансу. В противном случае мы будем продолжать жить в режиме реакции, а не инициативы.

Стратегическая трансформация континента – это не абстрактный процесс. Она повлияет на энергетику, оборону, экономику и внутриполитическую стабильность. Притворяться, что это нас не касается, было бы формой национальной слепоты.

История не дает бесконечных шансов. Она дает моменты. И этот момент требует от Болгарии выйти из комфортной роли «следующего» и попытаться стать соавтором новой европейской конфигурации.

Европа перед выбором зрелости

История не повторяется механически, а рифмуется. И когда мы внимательно прислушиваемся к ритму современного мира, мы слышим знакомые мотивы – перераспределение сил, переосмысление альянсов, возвращение экономики в центр политики, возрождение стратегического мышления. Европа оказалась именно в такой исторической рифме. Не перед катастрофой, а перед выбором. Не перед разрывом, а перед зрелостью.

Трансатлантические отношения не исчезнут. Они слишком глубоки, слишком институционализированы и слишком ценны для обеих сторон. Но они больше не могут быть односторонними. Мир не однополярен. Это сеть конкурирующих интересов, технологической конкуренции, экономических блоков, которые формируются и меняются. В этом мире Европа не может оставаться вечно молодым партнером, зависящим от стратегической воли других.

Эмансипация — это не акт восстания. Это акт ответственности. Когда континент решает взять на себя большую долю бремени собственной безопасности и экономики, он не разрывает отношения со своими союзниками. Он укрепляет альянс, потому что делает его равным. Истинное партнерство рождается там, где зависимость уступает место взаимности.

Европа должна ответить на несколько фундаментальных вопросов. Сможет ли она защитить свою промышленную базу перед лицом глобальной геоэкономической конкуренции? Сможет ли она создать оборонный потенциал, который обеспечит ей стратегическую свободу? Сможет ли она сформулировать общие интересы, выходящие за рамки национальных различий? Эти вопросы не академические. Они экзистенциальны.

Если континент не найдет ответа, он скатится на периферию мировой политики. Он станет рынком, но не производителем правил. Он станет пространством влияния, но не источником стратегической инициативы. История показывает, что такие процессы не происходят внезапно. Они происходят медленно, посредством эрозии. И именно эту эрозию необходимо остановить.

Для Болгарии выбор еще очевиднее. Мы являемся частью Европы, но часто выступаем в роли стороннего наблюдателя в ее дискуссиях. Это стратегическая ошибка. Если Европа вступает в новый этап развития, Болгария должна быть активным участником его формирования. Наши национальные интересы не ограничиваются формальным членством. Они требуют позиции, инициативы и долгосрочного видения.

Черноморский регион, энергетические маршруты, обороноспособность – это не абстрактные темы. Это часть реальной карты сил. В мире, который фрагментируется, география вновь приобретает значение. И страны, которые вовремя это понимают, получают возможность влиять на процесс, а не быть его формируемыми.

Европа стоит перед выбором зрелости. Оставаться комфортной периферией в рамках внешней стратегии или взять на себя ответственность. Этот риск не будет безболезненным. Он потребует инвестиций, политической воли и общественного согласия. Но без этого континент сократится до экономической зоны без стратегического веса.

Мир перестраивается. Не громко, не с помпой, а посредством глубоких экономических и военных процессов. Европа уже ощущает это движение. Вопрос в том, хватит ли ей смелости превратить его в свою собственную стратегию.

История не наказывает тех, кто стремится к автономии. Она наказывает тех, кто отказывается принять её, когда того требует момент. Сегодняшний момент именно такой. Европа должна решить, будет ли она подданной нового мирового порядка или будет довольствоваться ролью периферии в нём.

А Болгария должна решить, будет ли она следовать по инерции или поймет, что стратегические времена требуют стратегического мышления. Потому что автономия — это не лозунг. Это судьба, которая достигается ясной волей и глубоким осознанием исторического момента.